![]() |
![]() ![]() ![]() ![]() ![]() ![]() |
| |||||
![]() |
![]() |
![]() |
Новости | Шведская полка | Иномарки | Чтение без разбору | Книга на завтра | Периодика | Век=текст | Все рецензии | Чтение online | Электронные библиотеки |
![]() | |
![]() |
/ Круг чтения / Книга на завтра < Вы здесь |
Перрон останется Дата публикации: 28 Марта 2000 ![]() ![]() ![]() Асар Эппель. Шампиньон моей жизни. - М.: Вагриус, 2000. ![]()
Книга состоит из двух циклов рассказов: "Травяная улица" и собственно "Шампиньон моей жизни", название которого происходит от одноименного рассказа, что неслучайно. Этот рассказ является центром и цикла, и всей книги в целом. Все остальные рассказы так или иначе перекликаются с ним, развивают тему, заданную в нем. Тема стара как мир: жизнь есть путь и каждое мгновение - "снова станция нашей жизни". А жизнь начинается на Свалке, "весенней и необходимой". Свалка призывает куда-то устремляться, действовать, не засиживаться. Вся трагедия человеческой жизни в том, что человек теряет Свалку, а потом не может ее найти, но грязь, из которой он вышел, остается с ним навсегда.
И Свалка эта серая, заросшая, грязная, пованивающая, но при этом блестящая, и каждое стеклышко здесь - Падишах, и каждая лужица - Людовик Солнце, и водомоина - Рамзес. А грязь - не только на свалке, она кругом, она непроходима и вездесуща: "Страшно подумать, даже княгиня Лиговская могла наследить у кузины в диванной". И этой "грязище обречено все", вся Россия, причем не фигурально. Грязь "загустела в крови и налипла в навыки". И спасти от нее может лишь любовь. А что значит любовь по Эппелю? Лолита-Пани доводит до исступления плешивенького Булю, а он натягивает на нее чулки в общественном туалете ("Чулки со стрелкой")... Косноязычная Ольга в течение всего рассказа доказывает Ваське, что он у нее второй, и врет, падла, а он ее "метелит" ("Вы у меня второй")... Молоденькая физручка будоражится от игры в "козла" со старшеклассниками ("Худо тут")... Жена особиста совращает студентика в тети-Дусином бараке ("Бутерброды с красной икрой")...
Все это Эппель называет любовью. Все это выше грязи, потому что не укладывается в придуманные кем-то и для кого-то рамки. Все это заставляет грязь, которая кругом, сверкать. И только эта любовь помогает героям возвыситься над повседневной пошлостью и мраком. Только она помогает "шлюхе" Людке ("Разрушить пирамиду"), которую проклинает мать, над которой смеется вся слободка, объяснить сбежавшему из плена другу Золе, как получилось, что в его отсутствие родилась дочь: "Через мои внешние половые органы он пустил в мои внутренние половые органы из своих внешних половых органов живчик, и этот живчик - а они такие масенькие и вертучие, - делая в моем организме спиралеобразные движения, достиг моего созревшего яйца, и стала получаться девочка... которая теперь... в той комнате". И Золя все понимает и принимает. И впереди их ждет жизнь - "подлая, горестная, святая и слободская".
Определение "слободская" для Эппеля очень важно. Действие всех рассказов происходит в мире старомосковской окраины сороковых годов. Это еще не город, но уже не деревня, и люди здесь живут по своим, еще не городским, но уже и не деревенским неписаным законам. И это тоже, конечно, связано с дорогой - уже не там, но еще не здесь. Как говорит герой одного из рассказов, "Видно далеко, но - все". Писателю важно состояние "Мы - внутри!". Замкнутый мирок - короткая остановка среди долгой дороги по направлению к чему-то, пускай пока не ясно к чему. Остановка на окраине Москвы времен юности, военных и послевоенных лет. Любовь Эппеля к улочкам и слободкам сродни любви Гиляровского; чего стоит одно описание Коптевского рынка со всеми его "витринными баклажанами из папье-маше, типографскими литерами царской буквы "ять", венскими стульями, рукописными подлинниками "Слова о полку Игореве", переплетенными вместе с брошюрой "Учись у Стаханова работать заново", пудовыми заклепками с Крымского моста, которых Моссовет уже хватился..." ("Пока и поскольку"). А не все ли равно, где жить - во дворце или в бараке? И не все ли равно, кто ты - богач или бедняк? Да, на его круглом столике есть плюшевая скатерть, а у тебя такой нет и не будет. Неважно и то, когда ты живешь, потому что "люди проживают жизнь по сути одинаково, хотя и считается, что - по-разному". И старик Никитин легко перевоплощается в ветхозаветного Товита, и среди немецких самолетов, бомбящих Москву, слепой Хиня видит светлого ангела Рафаила ("Два Товита"). А старый учитель физики Самсон Есеич может и в Колхиду за руном сплавать, и Минотавра обмануть, и "Илиаду" сочинить, и уличить царицу Савскую, "доведя приятелям, что у нее волосатые ноги" ("Пока и поскольку"). И старик готов стать деревом, и две ветки у него уже есть, и на каждой - по пять прутиков, и на каждом - по желтому и жесткому листу ("Помазанник и Вера"). Дорога, которую описывает Эппель, оказывается бесконечной и во времени, и в пространстве. Для этой вечности важны не какие-то отдельные героические поступки, а течение самой жизни. И на войне Эппеля интересуют в первую очередь не подвиги, а само по себе время, когда жизнь идет своим чередом (как в "Севастопольских рассказах" молодого Толстого). Несмотря ни на что, жизнь продолжается, и "кролики е$#тся", и школьники "харкают завучу в глаз", и "Кокын насрал"...
...А очередной шампиньон очередной жизни вырастает на свалке. Привязанность к повседневному быту наполняет рассказы Эппеля огромным количеством вещей странных, полузабытых, но еще живых. Писатель хочет, чтобы "остановка" длилась как можно дольше. И наполняет страницы бесконечными сломанными стульями, подставками для тростей, выцветшими детскими лыжами, крашеными белыми столиками с висячими замками, бочками, бадейками, лопатами, диванчиками с округлыми спинками...
Все умирает. И люди, и вещи. Но хотя эта милая сердцу "станция" кончится, жизнь будет продолжаться. И наступит новая Пасха, и не надо будет бояться, и не надо будет, задув свечку, перепрятывать вещь в бумажке, сквозь которую ощутим тонкий рельеф... И не надо будет прислушиваться к любому шороху и бояться любого стука... Пускай сейчас "низкие тучи страшного времени мечутся по небу" - это пройдет, как проходит все ("Не убоишься страха ночного"). Темную осень сменит, сияя и сверкая, весна. И ручьи побегут, и лужи заблестят, и засверкает "мириадами стекляшек" Свалка. А у Свалки виднеется тропинка, ведущая куда-то, а куда - неизвестно, но зато видно далеко - видно все. "А раз все, значит пространство замкнуто".
![]() ![]()
|
![]() |
![]() Сегодня в РЖ ![]() Круг чтения Геопоэтический референдум ![]() Двадцать восьмой подход ![]() Иномарки #10 ![]() e2-e8: выпуск третий ![]() ![]() Культура Cinema-17: Инь, Янь и Юнг ![]() Старуха в 27 лет ![]() Десять фильмов недели: 11-17 декабря ![]() Молчание французских ягнят ![]() ![]() Политика Возможна ли либеральная политика на Кавказе? ![]() Победители: Владо Готовац ![]() ![]() Net-культура Интер(акти)вью: задайте вопросы Экслеру ![]() Заметки об искусственном интеллекте: Энигма Тьюринга ![]() ![]() Вне рубрик Другие языки #17 ![]() Деклассированные классики? ![]() ![]() ![]() Декабрь 2000 ![]()
|
![]() | ||||
Сегодня / Круг чтения / Политика / Новости культуры / Net-культура / Вне рубрик / Новости электронных библиотек / Антологии / Форумы / ВИФ / Архив / Авторы / Подписка / Карта / О нас / Поиск / ![]() | ||||
![]() |
![]() |
![]() | ||
![]() ![]() ![]() ![]() ![]() | ||||
© Содержание - Русский Журнал,
1997-2000. Условия
перепечатки. Хостинг -
Телеком-Центр. |